© Ira Leon, (https://www.facebook.com/irinspring)

https://www.facebook.com/share/19z8mj3444/

Кафедра социологии обратилась с вопросом, можно ли объяснить политический выбор нейрофизиологией. Предлагаю вам сильно сокращённую версию своего ответа, по результату анализа пост-пандемического состояния дел в мировой политике.

ПОЧЕМУ РАДИКАЛЬНЫЕ ИДЕИ В УСЛОВИЯХ НЕОПРЕДЕЛЁННОСТИ ПРИТЯГИВАЮТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ РАЗУМНЫЕ, ПОЧЕМУ ЛОГИЧЕСКИЕ АРГУМЕНТЫ ПРОТИВ НИХ НЕ РАБОТАЮТ И В КАКОЙ МОМЕНТ КОГНИТИВНАЯ ЗАКРЫТОСТЬ СТАНОВИТСЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ РАДИКАЛЬНОСТЬЮ. Это синтетическое объяснение механизмов, лежащих на стыке нейронауки и политической теории, которое опирается на описанные в современной литературе модели predictive processing и affective neuroscience.

Разумные идеи почти всегда сложны. Они допускают неопределённость, учитывают ограничения и предполагают, что реальность может не укладываться в одну простую схему. С точки зрения мозга это означает постоянную работу нескольких систем одновременно. Префронтальная кора удерживает альтернативы, сеть значимости должна решать, что важно, а default mode network сопоставляет новую информацию с уже существующей моделью мира. Такой режим требует энергии и постоянного контроля.

Радикальные идеи устроены принципиально иначе. Они предлагают простую и завершённую картину, в которой причины и следствия связаны напрямую, ответственность распределена однозначно, а сомнение объявляется либо избыточным, либо вредным. Для мозга это означает резкое упрощение вычислительной задачи. Большая часть конкурирующих интерпретаций отключается, напряжение между ожиданием и реальностью снижается, а система переходит в более экономный режим работы.

На уровне субъективного опыта это ощущается как облегчение. Человеку внезапно становится ясно, что происходит, кто виноват и что нужно делать. Снижается активность систем, отвечающих за проверку ошибок, и уменьшается фоновая тревожность, связанная с неопределённостью. Это состояние переживается как ясность, а ясность автоматически воспринимается как истина, даже если фактическая точность модели при этом не возрастает.

Разумные идеи, напротив, удерживают мозг в состоянии постоянной проверки. Ошибка предсказания остаётся открытой, ожидания требуют уточнения, а результат не даёт окончательного закрытия вопроса. Для нейронных сетей это означает постоянную активацию префронтальной коры и поддержание напряжения между сигналами. Такой режим субъективно переживается как утомительный и неудовлетворяющий, даже если он когнитивно более точен.

По мере того, как мотивация к обучению снижается, а модель мира стабилизируется, потребность в новизне не исчезает, но меняет форму. Вместо медленного обучения и постепенной пересборки связей мозг начинает искать быстрые источники дофаминового отклика. Ключевую роль здесь играет эмоциональный компонент.

РАДИКАЛЬНЫЕ ИДЕИ ПОЧТИ ВСЕГДА СОПРОВОЖДАЮТСЯ СИЛЬНЫМИ АФФЕКТАМИ — возмущением, страхом, надеждой или чувством принадлежности. Эти состояния активируют лимбические структуры и усиливают выброс норадреналина и дофамина, что делает соответствующие нейронные связи особенно устойчивыми.

Эмоциональная насыщенность усиливает консолидацию убеждения и создаёт субъективное ощущение глубины. Спокойные и взвешенные аргументы на этом фоне кажутся «плоскими» и недостаточно убедительными, не потому что они логически слабы, а потому что они не активируют системы значимости.

Более того, в момент спора часто запускается процесс reconsolidation. Убеждение активируется в эмоционально насыщенном контексте и затем повторно закрепляется в ещё более жёсткой форме. Поэтому логическая критика нередко приводит к усилению исходной позиции, а не к её ослаблению. Модель мира не разрушается, а адаптируется к атаке, обрастая дополнительными объяснительными слоями.

Таким образом, логические доводы оказываются бессильными не потому, что они неверны, а потому, что они адресованы не той функции. РАДИКАЛЬНОЕ УБЕЖДЕНИЕ ЗАЩИЩАЕТ НЕ ЗНАНИЕ, А НЕЙРОННУЮ СТАБИЛЬНОСТЬ. ОНО ПОДДЕРЖИВАЕТ ОЩУЩЕНИЕ СМЫСЛА, КОНТРОЛЯ И ЗАВЕРШЁННОСТИ, КОТОРЫЕ СУБЪЕКТИВНО ОКАЗЫВАЮТСЯ ВАЖНЕЕ ТОЧНОСТИ. ПОКА АРГУМЕНТАЦИЯ НЕ ЗАТРАГИВАЕТ ЭТОТ УРОВЕНЬ, ОНА ОСТАЁТСЯ ВНЕШНЕЙ И НЕ ПРИВОДИТ К ИЗМЕНЕНИЯМ.

Переход происходит тогда, когда когнитивная закрытость накладывается на сферу коллективных решений, то есть туда, где речь идёт не только о том, как я понимаю мир, но и о том, что следует делать с другими людьми. Именно здесь нейробиологическое состояние перестаёт быть частным и приобретает социальную форму.

С точки зрения мозга этот переход связан с расширением зоны «значимого». Default mode network, отвечающая за устойчивую модель мира и идентичность, начинает жёстко связываться с сетью значимости. В результате политические и социальные события перестают быть предметом анализа и становятся частью экзистенциальной схемы «своё — чужое». Ошибка предсказания в этой области больше не допускается, потому что она угрожает не взгляду, а идентичности.

На уровне поведения это проявляется очень конкретно. ЧЕЛОВЕК ПЕРЕСТАЁТ ОБСУЖДАТЬ МЕРЫ И НАЧИНАЕТ ОБСУЖДАТЬ ЛЮДЕЙ. Вопросы о последствиях, побочных эффектах и альтернативных сценариях воспринимаются как отвлечение или саботаж. Появляется убеждённость, что «всё уже ясно», а несогласие объясняется не иной интерпретацией, а моральной порочностью, глупостью или злым умыслом оппонента.

КЛЮЧЕВОЙ МАРКЕР ПОЛИТИЧЕСКОЙ РАДИКАЛЬНОСТИ — ЭТО МОМЕНТ, КОГДА КОГНИТИВНАЯ ЗАКРЫТОСТЬ НАЧИНАЕТ ОПРАВДЫВАТЬ ПРИНУЖДЕНИЕ. Не обязательно насилие в прямом смысле, но поддержку наказаний, ограничений, исключений или лишения прав «неправильных». Здесь происходит принципиальный сдвиг, когда модель мира перестаёт быть описательной и становится нормативной. Она больше не просто объясняет, как устроена реальность, а предписывает, кто должен быть наказан ради её сохранения.

Нейробиологически это сопровождается усилением эмоционального подкрепления. Гнев, страх и моральное возмущение активируют лимбические структуры и усиливают консолидацию соответствующих убеждений. Чем сильнее аффект, тем устойчивее схема. В таком состоянии логический анализ мер и последствий становится вторичным, поскольку система уже получила мощный сигнал значимости. Политическая позиция переживается не как мнение, а как защита порядка.

Важно, что этот переход не требует низкого интеллекта или отсутствия образования. Напротив, высокий когнитивный ресурс может способствовать более изощрённой рационализации радикальных мер. РАЗНИЦА ЗАКЛЮЧАЕТСЯ НЕ В УРОВНЕ РАССУЖДЕНИЙ, А В ТОМ, ДОПУСКАЕТСЯ ЛИ ОШИБКА ПРЕДСКАЗАНИЯ В ОБЛАСТИ ВЛАСТИ НАД ДРУГИМИ. ЕСЛИ НЕТ, РАДИКАЛЬНОСТЬ СТАНОВИТСЯ УСТОЙЧИВОЙ.

Таким образом, политическая радикальность — это не крайность взглядов и не эмоциональность как таковая. Это состояние, в котором когнитивная закрытость соединяется с моральной уверенностью и получает социальную легитимацию в виде допустимости наказания. До этого момента мы имеем дело с ригидным мышлением. После — с политической радикальностью в строгом смысле слова.

Именно поэтому бороться с радикальностью логическими аргументами бессмысленно, если не затронут момент перехода. Пока человек обсуждает устройство мира, закрытость остаётся частной. Когда он начинает обсуждать, что делать с людьми, закрытость превращается в радикальность. Это не метафора и не философия, а точка, в которой нейробиология индивидуального обучения начинает определять социальные и политические решения.

В ситуации высокой неопределённости институты теряют способность долго удерживать противоречивую информацию. Процедуры замедляются, консенсус становится дорогим, а сомнение — опасным. В этих условиях резко возрастает ценность решений, которые можно быстро сформулировать, быстро объяснить и быстро реализовать. Люди, предлагающие жёсткие и однозначные меры, начинают выглядеть более «эффективными», независимо от реальных последствий этих мер.

Здесь и происходит ключевой сдвиг. СИСТЕМА НАЧИНАЕТ ВОЗНАГРАЖДАТЬ НЕ ТОЧНОСТЬ, А РЕШИТЕЛЬНОСТЬ. Не способность учитывать побочные эффекты, а готовность действовать без оговорок. Не умение удерживать неопределённость, а способность её закрывать. Это не обязательно оформляется как сознательный выбор. Чаще всего это побочный эффект ускорения процессов и снижения допустимого уровня сомнения.

В результате внутри организаций, комитетов, правительств и штабов возникает селекция. Люди, склонные к осторожным формулировкам, уточнениям и альтернативным сценариям, начинают восприниматься как тормозящие процесс. Их предложения требуют времени, обсуждений и дополнительных данных — ресурсов, которых в кризисе всегда не хватает. Напротив, участники, готовые предложить простые и жёсткие решения, оказываются более совместимыми с новой логикой среды.

Важно, что этот отбор происходит даже если никто из участников изначально не ставит целью радикализацию политики. Система сама усиливает тех, чьи когнитивные и поведенческие стратегии лучше подходят для работы в условиях давления. РАДИКАЛЬНЫЕ ПОЗИЦИИ СТАНОВЯТСЯ НЕ ИДЕОЛОГИЧЕСКИМ ВЫБОРОМ, А ОПЕРАЦИОННЫМ ПРЕИМУЩЕСТВОМ.

Коллективный характер решений здесь принципиален. Ни один человек не принимает решение в одиночку, но группа, состоящая из людей, отобранных по критерию готовности к жёстким мерам, неизбежно приходит к более радикальным результатам. Каждый отдельный шаг может казаться вынужденным и временным, но в совокупности они формируют устойчивый сдвиг в сторону крайних мер.

Отдельного внимания заслуживает роль ответственности. В кризисе ответственность размывается между уровнями и участниками, а последствия решений часто откладываются во времени. Это дополнительно снижает внутренние тормоза и делает радикальные меры субъективно менее рискованными. Когда цена ошибки неочевидна или отложена, предпочтение получает действие, а не осторожность.

ТАКИМ ОБРАЗОМ, РАДИКАЛИЗАЦИЯ ПОЛИТИКИ В УСЛОВИЯХ КРИЗИСА НЕ ТРЕБУЕТ НИ ЗЛОГО УМЫСЛА, НИ МАССОВОЙ ИДЕОЛОГИЧЕСКОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ. ОНА ВОЗНИКАЕТ КАК СЛЕДСТВИЕ ИЗМЕНЕНИЯ УСЛОВИЙ ОТБОРА. Система, оказавшаяся под давлением неопределённости, начинает продвигать тех, кто способен быстро закрывать вопросы и предлагать однозначные решения. Радикалы оказываются наверху не потому, что они убедили всех в своей правоте, а потому, что именно их стиль мышления и действия оказывается наиболее совместимым с логикой кризиса.

ИМЕННО ПОЭТОМУ ВЫХОД ИЗ КРИЗИСА РЕДКО ОЗНАЧАЕТ АВТОМАТИЧЕСКИЙ ВОЗВРАТ К ПРЕЖНЕЙ УМЕРЕННОСТИ. ЛЮДИ И ПРАКТИКИ, ОТОБРАННЫЕ В УСЛОВИЯХ ДАВЛЕНИЯ, ПРОДОЛЖАЮТ ОПРЕДЕЛЯТЬ РЕШЕНИЯ И ПОСЛЕ ТОГО, КАК НЕПОСРЕДСТВЕННАЯ УГРОЗА ОСЛАБЕВАЕТ. РАДИКАЛЬНОСТЬ В ЭТОМ СМЫСЛЕ ОКАЗЫВАЕТСЯ НЕ ВСПЫШКОЙ, А СЛЕДСТВИЕМ СИСТЕМНОЙ ПЕРЕСТРОЙКИ, ЗАПУЩЕННОЙ КРИЗИСОМ.

Политическая радикальность возникает не там, где люди думают «слишком просто», а там, где сомнение становится институционально непозволительным.

______________________
Публикация, разумеется лежит в цикле про мозг, и конечно, рассчитана на круг читавших все предыдущие с середины ноября, остальным будет труднее понять отсылки к predictive processing и affective neuroscience.

******
Господа, выношу ответ отдельно для всех, кто путается в понятиях, но имеет большой апломб, не позволяющий корректно писать комментарии так, что б на них хотелось ответить их автору. Итак, ПОПУЛИЗМ — это способ коммуникации, а РАДИКАЛИЗМ — это режим принятия решений.

Популизм и радикализм часто смешивают, потому что внешне они используют схожие инструменты. Оба опираются на эмоции, упрощают сложную реальность и хорошо работают в условиях неопределённости. Однако на уровне механизма это разные явления, действующие в разных плоскостях.

Популизм относится прежде всего к способу политической коммуникации. Он упрощает язык, снижает когнитивную нагрузку и апеллирует к эмоционально значимым образам, позволяя быстро мобилизовать поддержку. Популистская риторика может быть резкой, примитивной и манипулятивной, но сама по себе она не требует закрытия пространства для сомнений при принятии решений. Популизм может существовать в рамках процедур, допускать колебания и отступления, исчезать вместе с изменением контекста и не обязательно приводит к пересмотру границ допустимого.

Радикализм начинается в другой точке. Он возникает не там, где упрощается язык, а там, где упрощается набор допустимых действий. Обсуждение последствий и побочных эффектов вытесняется обсуждением того, кто мешает закрытию неопределённости.

Таким образом, популизм и радикализм различаются не степенью эмоциональности и не уровнем упрощения, а функцией, которую они выполняют. Популизм упрощает нарратив и способы обращения к аудитории. Радикализм упрощает саму структуру решений и границы допустимого.

Первый работает на уровне речи и мобилизации, второй — на уровне институтов и норм. Популизм может раздражать и искажать дискуссию, но радикализм меняет правила игры, потому что делает сомнение не нежелательным, а институционально непозволительным.